Category: лытдыбр

заяц

Библиотека мастерских текста переехала

И переехала она на мой сайт: authenticityfirst.ru/masterskietexta.
Там будут появляться все новые задания, советы, отрывки и даже открытые мастерские.

Причин примерно две:
— все мои проекты переехали с разных блогоплатформ на одну площадку AuthenticityFirst.ru,
— в жж много рекламы, хочется публиковать материалы там, где нет банеров.

На новой площадке можно подписаться на все новые записи почтой — для этого придется оставить комментарий и поставить галочку «Уведомлять меня о новых записях почтой». Или просто читать: всё подряд, все задания в отдельном посте, про меня.

Давненько я не проводила групповых мастерских текста: главным образом по той причине, что в последнее время всё чаще работаю с сочинителями один на один. Если у меня прибавится сил, то проведу и группу. Напишу об этом на новой площадке — и в ежемесячном дайджесте.

Спасибо, что вы были здесь со мной!
Если хотите — приходите на новую площадку.
И в мой основной блог «Неидеальные истории».

--
Леночка puho
сан-себастьян

Советы. Мартин Эмис. Как мы пишем

Начало

В тринадцать-четырнадцать лет быть писателем или художником хотят все, но только тех, кому это удается, потом спрашивают, когда им пришла в голову эта идея. Я всегда говорю, что в этом возрасте я уже знал, что мой отец (английский романист Кингсли Эмис. — Esquire) — писатель, но понятия не имел, какие книги он написал. Спросить меня, так это могли быть вестерны или исторические романы. Он и сам был выдающийся бездельник, и меня никогда ни к чему не подталкивал.

Позднее я осознал, как это было ценно и мудро. Что делает человека писателем? Развитие некоего седьмого чувства, которое отчасти лишает его переживаний. Когда писатели переживают, они редко затрачиваются на все сто процентов. Они всегда себя сдерживают и пытаются понять, как это можно передать на бумаге. Как будто к ним это не относится, такая холодная беспристрастность. Мне кажется, эта способность развилась во мне довольно рано.

Замысел

Расхожее представление о том, как пишутся романы, таково. Считается, что писатель в таком отчаянии, что составляет список героев, список возможных тем и наброски сюжета и пытается все это как-то переплести. В действительности такого никогда не случается. А случается то, что Набоков называл пульсацией. В этот момент писатель думает: «Вот нечто, о чем я могу написать роман». Бывает, что ничего в возникшей идее тебя не влечет, кроме одного — ощущения, что это твоя судьба. Втайне этой идеи можно бояться или благоговеть перед ней, она может тебя отталкивать, но все это второстепенно. С каждым днем ты все больше убеждаешься, что это твой следующий роман.

Процесс письма

Иногда роман рождается довольно последовательно, и это похоже на путешествие: сюжет развивается, словно сам по себе, по мере твоего движения. Но иногда ты оказываешься на распутье перед двумя с виду не отличимыми друг от друга проселочными дорогами, обе выглядят одинаково безнадежно — и тогда приходится выбирать, по какой идти.

Иногда случается пробуксовка, и тормозит тебя не страх перед тем, что предстоит, а какая-то ранее допущенная погрешность. Надо вернуться и поправить. Мой отец описывает, как ему буквально приходилось брать себя за руку, ласково, но крепко, и говорить: «Ладно, теперь успокойся. Что конкретно тебя волнует?» Диалог развивается следующим образом: «Ну вообще-то первая страница». — «Что не так с первой страницей?» Он мог сказать: «Первое предложение». И тут он понимал, что тормозит его мелочь. Вообще-то, насколько я знаю, садясь писать, отец сразу писал начисто; он говорил, что нет смысла записывать предложение, если ты не собираешься отвечать за свои слова. Он знал намного лучше, чем я, конечный пункт своего движения. У меня более опрометчивая натура.

Сюжет

Сюжеты по-настоящему важны только в триллерах. В обычной литературе сюжет — это... Что это? Крючок. Читателю должно быть интересно, чем все обернется. В этом отношении «Деньги» было гораздо труднее писать, чем «Лондонские поля», потому что, по сути, это роман, в котором нет сюжета. Я бы назвал его романом авторского голоса. Если голос не работает, ты в пролете. В «Деньгах» авторский голос был только один, а в «Лондонских полях» — четыре. Вместо того, чтобы сложить все яйца в одну корзину, я разложил их по четырем. Я почти не сомневался, что мой крючок — историю про женщину, которая организует свое собственное убийство, — проглотят. И хотя на протяжении пятисот страниц нет почти никакого действия, читателю все равно интересно — он хочет знать, чем все закончится. В этом смысле это роман-приманка.

Язык

Я бы сказал, что писатели, которые мне нравятся и которым я доверяю, во главу угла ставят то, что называется английским предложением. Огромное количество современных произведений кажется мне ущербными именно с точки зрения языка. Когда-то я назвал это навеки обнищавшей прозой. Нет, дайте мне короля в своем казначействе. Дайте мне Апдайка. Самое важное — писать свободно и страстно, задействуя все доступные тебе языковые ресурсы. Энтони Берджесс говорил, что писатели делятся на два типа: тип «А» и тип «Б». Тип «А» — это писатели-рассказчики, тип «Б» — это потребители языка. Я склонен относить себя к типу «Б». Могу сказать и грубее: я не доверяю художнику-абстракционисту, если не уверен в его способности нарисовать обычные руки.

Главный принцип

Мне нравится усложнять себе жизнь. Как-то мне пришла в голову идея написать короткий рассказ от лица двухлетнего ребенка. В «Других людях» повествование ведется от лица героини. Это необычная женщина; она страдает такой тотальной амнезией, что не помнит, зачем нужны стул, или раковина, или ложка. В «Деньгах» у меня был полуграмотный алкоголик. В «Стреле времени» — такой супернаивный рассказчик, живущий в мире, где время движется задом наперед. Ты всегда стремишься увидеть мир таким, каким его до тебя еще не видели. Как будто ты так и не привык жить здесь, на этой планете. Вы слыхали о марсианской школе поэтов? Ее основоположник Крейг Рейн, автор стихотворения «Открытка марсианина домой». Оно состоит из описаний и трактовок загадочных действий, которые этот марсианин подсмотрел у землян. Например, по ночам они уединяются парами и смотрят друг про друга фильмы, сомкнув веки. Только детям разрешается страдать при всех. Взрослые уединяются для этого в комнате наказаний с водой, но без еды. Они сидят и покорно выстрадывают звуки, и у каждого своя боль, и у каждой боли свой запах. Если спросить меня, то все писатели — марсиане. Они приходят и говорят: «Вы на это неправильно смотрите. Это не так, это эдак». Желание увидеть мир заново, как будто впервые, возникло одновременно с появлением письменности. Это хочется сделать тем сильнее, чем заунывнее выглядит ландшафт планеты, и мы продолжаем выкашивать леса, чтобы производить бумагу, чтобы люди могли записывать на ней свои впечатления.

Тайна

Писатели редко говорят о своих богах, потому что эти боги даже для них загадочны. Они не знают, почему пишут; никакой психоанализ не способен объяснить, почему они пишут. Они не знают, почему, столкнувшись с неразрешимой трудностью, отправляются на прогулку, и по возвращении трудность разрешена. Они не знают, почему в самом начале романа вводят в повествование случайного персонажа, который впоследствии сыграет важную роль в развитии сюжета. Когда тебе пишется, действительно возникает чувство, что твоей рукой кто-то водит. Оден сравнивал написание стихотворения с отмыванием старой грифельной доски, покуда на ней не начнут проступать буквы.

Вымысел и правда

Том Вульф написал статью, где утверждает, что писатели пренебрегают реальным миром. Он предложил такое соотношение: 70 процентов фактуры, 30 процентов вдохновения. Но в каком-то смысле фактуру все-таки лучше нарыть у себя в мозгу. Я бы поменял местами цифры в этом соотношении: 30 процентов фактуры, 70 процентов вдохновения. Возможно, что даже 30 процентов — это чересчур. Нужно лишь несколько отсветов из реального мира, но даже их сперва следует пропустить через душу, воссоздать.

Герои

Я очень люблю цитировать два следующих высказывания. Э.М. Форстер утверждал, что выстраивает своих героев в шеренгу в первой строке романа и говорит им: «Так. Шутки в сторону». Набоков заявлял, что его герои съеживаются, когда он проходит мимо со своим хлыстом, и что однажды он видел, как целые аллеи воображаемых деревьев в ужасе роняют листву при его приближении. Не думаю, что мы с ним похожи. Я считаю, что герой — это судьба, как внутри романа, так и вне его... Мне кажется, что раз они ожили в твоем воображении, у них неизбежно появятся свои собственные идеи, и они увлекут тебя в такие места, куда самостоятельно ты бы никогда не забрел. В «Лондонских полях» вечно меняющимся героем была, само собой, девчонка. В ней было столько энергии, что я мог на нее положиться. Исправь то-то, выведи меня в следующую главу. Пожалуй, я против того, чтобы относиться к героям, как к пешкам в игре со строго оговоренными правилами. Я босс, а они моя команда. Они «мои люди» — в том смысле, как у политика бывают его люди — его тыл. Я всегда готов выслушать их идеи, хотя, конечно, право абсолютного вето остается за мной.

Ремесло

Со временем становишься эдаким прожженным профи, и все, что касается чистого ремесла, уже не вызывает трудностей, кажется простым. Тебе легче прочерчивать маршруты героев по городу, изменять места действия без былой суеты. За эпизодом, где доминирует диалог, нельзя ставить эпизод с еще одним диалогом. Это табу. И если ты собираешься его нарушить, у тебя для этого должны быть веские основания. Во всем остальном ты полностью полагаешься на интуицию. Больше ни на что. Писательский ступор, гибель писателя — результат потери веры в себя.

Отношение к коллегам

Я бы сказал, что другие писатели меня скорее вдохновляют, чем оказывают влияние. Когда я мучаюсь над предложением, которое уже родилось, но еще не обрело форму, я иногда думаю: а как бы Диккенс его сформулировал, а Беллоу или Набоков? Ты надеешься, что это поможет и тебе. Однажды, поболтав со мной по телефону, Сол Беллоу сказал: «Ну все, теперь иди работать. Задай им жару». Диккенс тоже говорит: «Задай им жару». Задай жару читателю.

Шлифовка

Уже готовое предложение я перечитываю только мысленно. О, его можно изрядно помять, но затем, прочитав, увидеть, что что-то тебя коробит, как будто сбивается ритм, какое-то слово под подозрением, а затем можно переработать предложение целиком, пока из него не перестанут выпирать локти, пока оно тебя полностью не удовлетворит.

Если бы я показал вам свою записную книжку, вы бы обнаружили массу завитушек, и стрелочек, и легких зачеркиваний, сквозь которые проступает первый вариант. Переходишь от этого к печатному тексту — и он тут же выглядит более закоснелым. Кстати, все это чепуха насчет того, что на компьютерах удобнее жонглировать текстом. Ничто не сравнится с возможностями рукописи. В ней ты переставляешь куски текста, физически не сдвигая их, то есть всего лишь указываешь на возможность перемещения, оставляя изначальную мысль нетронутой. Проблема компьютера в том, что у конечного результата нет памяти, нет происхождения, нет истории — маленький курсор (или как он там называется) дрожит где-то в центре экрана, создавая иллюзию того, будто вы думаете. Даже когда вы давно уже перестали.

Перепечатка

Закончив роман, я обычно думаю, что если не получу премии за то, что его написал, то, может, хотя бы за то, что его перепечатаю. Букеровскую премию дают за перепечатывание. Даже после двух редакций редкая страница доживает до финальной версии без того, чтобы быть полностью переписанной. В это время ты начинаешь видеть контуры книги, а не набор бессмысленных закорючек.

Дневная норма

Все убеждены, что я отношусь к разряду писателей, работающих систематически, не поднимая головы. Но я бы сказал, что занят от силы на полставки, и если удается писать с одиннадцати до часа не прерываясь, то это очень продуктивный день. Потом можно почитать, поиграть в теннис или снукер. К концу книги, когда к тебе приходит уверенность и одновременно возникает истерическое желание как можно скорее от этой вещи избавиться, можно работать и по шесть или семь часов. Но тогда тебя подпитывает энергия истерики. Хочется поскорее навести порядок на столе (хотя там никогда не бывает порядка); хочется убрать с него эти пять лет постоянных забот.

После книги

Поскольку я начал писать относительно молодым, каждый мой роман высасывал из меня все, что я на тот момент знал, и заканчивая его, я уже ни на что не был способен. Я становлюсь идиотом, когда заканчиваю роман. Все переходит туда, ничего не остается здесь.

После «Лондонских полей» я ощутил себя клиническим идиотом. Мой IQ был в районе шестидесяти пяти. Неделями я бродил, путаясь в собственных шнурках, потому что не знал, как они завязываются. Но одновременно испытывал нечто, похожее на счастье и гордость.

Темы

Твои темы не прикноплены к стене, как мишень для метания дротиков. Когда люди спрашивают: «Что вы хотели сказать своей книгой?» — ответом, конечно же, может быть только книга, все ее четыреста семьдесят страниц. А не какая-нибудь броская фраза, которая удобно помещается на значке или майке.

Читатель

Знакомясь с рецензиями и письмами, которые ко мне приходят, я нахожу, что люди воспринимают написанное мной очень лично. Это забавно: когда подписываешь книги вместе с другими писателями и сравниваешь, кто к кому подходит, то видишь в каждой очереди вполне определенные человеческие типажи. С Роальдом Далем, что вполне предсказуемо, различия в человеческих типажах было легко заметить. К нему — много детей, много родителей с детьми. С Джулианом Барнсом — его очередь состоит из таких вполне приличных, профессиональных людей. В моей очереди всегда полно, ну, знаете, оборванцев с безумными глазами и людей, которые смотрят так, будто ждут от меня какого-то сообщения лично для них. Как будто я должен знать, что они меня читали, и наш симбиоз читателя и писателя настолько глубок, что каким-то непостижимым образом мне следует знать об этом.

Журналистика

Художественная проза — это то, чем мне хочется заниматься, проснувшись утром. Если в течение дня я не написал ни строки, я собой недоволен. Когда же я просыпаюсь, зная, что мне надо заняться журналистикой, то в ванную я иду шаркая, неохотно — по многим и очевидным причинам. В журналистике ты уже не хозяин. Но я считаю своим долгом поддерживать то, что Гор Видал называет книжным трепом. Я без восторга отношусь к писателям, полагающим, что в определенный момент они становятся выше книжного трепа. Спорить о книгах — необходимо.

Режим

Я пишу каждый день, с понедельника по пятницу. У меня есть офис, где я работаю. Я выхожу из дома и отсутствую полный рабочий день. Я сажусь за руль своей мощной машины и еду три четвертых мили по Лондону до своей квартирки. И там, если только у меня нет других дел, сажусь и сочиняю, сколько получится. Как я уже говорил, у меня никогда нет ощущения, будто провкалывал весь день (хотя такое, порой, случается). Значительная часть времени уходит на варку кофе, или метание дротиков, или игру в пинбол, или ковыряние в носу, или стрижку ногтей, или глазение в потолок.

Вы знаете эту уловку зарубежного корреспондента: во времена, когда профессию указывали в паспорте, они просили написать writer1. А если попадали в передрягу и хотели скрыть свою личность, меняли «r» на «a» и становились waiter2. Мне всегда казалось, что в этом есть глубинная правда. Писать — значит ждать, для меня уж во всяком случае. Я совершенно не беспокоюсь, если все утро не могу написать ни слова. Я себе говорю: значит надо ждать, не дозрело. Иногда я думаю, что самое трудное в нашем деле — браться только за то, что дозрело. Я был удивлен, когда узнал, что отец, оказывается, испытывал патологический ужас, подходя по утрам к печатной машинке.

Мне такая пугливость несвойственна. Курильщики меня поймут: утром, после первой чашки кофе, легкие буквально умоляют тебя поскорее закурить сигарету — мое желание писать того же порядка. Оно почти физическое.

Одиночество

Я могу писать (хоть это и не очень удобно), находясь в гуще привычной семейной суматохи. Но следует признать (и не без некоторого сожаления): настоящая жизнь писателя протекает в одиночестве, его самая насыщенная жизнь протекает в одиночестве, и это главное, что отличает его от обычных людей. Одной терпимости к одиночеству тут недостаточно. Все самое интересное происходит с тобой, когда ты один.

Честолюбие

Есть два способа, к которым прибегают романисты, говоря о себе: первый — делать вид, что они в меру скромные, с более или менее реальными представлениями о своих возможностях и не вопиюще несправедливы в оценке своих современников. Другой — способ законченных эгоманьяков: твои современники — тупые черви, бессмысленно копошащиеся в канаве, ползущие в никуда. Человечество должно благоговеть пред ликом твоей значительности. Единственное, на что способны твои современники, даже самые выдающиеся из них, — позорить божественное звание литератора. Иными словами, от них одна только вонь. Открывая книгу, ты не можешь понять, почему в ней не написано о тебе. Или вот газета, почему вся газета не посвящена тебе. Мне думается, если так не считать, вообще ничего не добьешься. Эго должно быть приблизительно такого размера. Не знаю, насколько это правда, но мне рассказывал один знакомый поэт, что даже Уильям Голдинг мог прийти на литературную вечеринку к шести тридцати, делая вид, что он такой же, как все, скромный труженик пера, но в девять все замолкали, оглушенные его криком «Я гений!» Главное, чтобы было, кому это выслушать. Снаружи вы можете скромно улыбаться в ответ, и что-то возражать, и быть искрометным, и уступчивым, но внутри... «Хотите ли вы что-нибудь добавить?» — «Хочу. Я гений!» И точка.

Конечно, у этого есть и обратная сторона: потрясающая ранимость, приступы рыданий, желание свернуться в углу калачиком после плохой рецензии и все такое. Мне повезло, что я не просто писатель, но еще и сын писателя, и поэтому, как мне кажется, избавлен от этой гипертрофированной самовлюбленности. А может, я воспринимаю это как должное, потому что писательство никогда не казалось мне необычным способом заработка или времяпрепровождения. А вот моих друзей, Джулиана Барнса, сына учителей, и Иэна Макьюэна, сына военных, — представляю, как их опьяняет сознание могущественности, когда они сидят за своими печатными машинками и думают: «Мне платят деньги, потому что мои мысли интересны всему человечеству или половине земного шара, в общем, достаточному количеству людей, чтобы мне было чем заплатить за квартиру». Это должно необычайно льстить. Мне кажется, нужно быть очень сильным, чтобы на это не поддаться. Я никогда не испытывал этого пьянящего удовольствия, но, возможно, никогда по-настоящему и не страдал.

Быть писателем кажется мне вполне естественным, избранным я никогда себя не ощущал. Для меня главными остаются ощущения — ощущение жизни, или человеческого характера, или того, как тот или иной предмет выглядит, или как он звучит. Если я завтра умру — что ж, по крайней мере мои дети (которые вот-вот сюда ворвутся) будут иметь представление о том, каким я был, что меня заботило, потому что у них останутся мои книги. Вполне возможно, что мною движет идея бессмертия — пусть и только для своих собственных детей. Даже если они забудут мое лицо, они никогда не смогут сказать, что не знают своего отца.

Источник: http://esquire.ru/writers