September 9th, 2015

сан-себастьян

Советы. Иэн Макьюэн. Как мы пишем

Удовольствие

Литературные критики охотятся прежде всего за смыслом и не понимают, что некоторые вещи возникают на странице просто потому, что доставляют их автору удовольствие. Писатель, у которого утро проходит удачно, фразы складываются хорошо, испытывает тихую уединенную радость. Хотя бы от такой мелочи, как счастливое соединение существительного и прилагательного. Или от внезапного появления незапланированного персонажа, просто выросшего из какой-то фразы. Писатели жаждут таких секунд, таких состояний. Ничто другое — ни оживленная вечеринка по поводу выхода книги, ни переполненный зал во время чтений, ни хорошие рецензии — и близко не приносит такого удовлетворения.
Режим

Я унаследовал трудовую этику от отца: как бы он ни наклюкался накануне вечером, в семь утра всегда был на ногах. За сорок восемь лет армейской службы он не пропустил ни одного рабочего дня. Я сажусь за работу каждое утро в 9.30. В 1970-е я работал у себя в спальне. Писал от руки. Печатал черновик на машинке, правил, перепечатывал. В середине 1980-х с радостью перешел на компьютер, и теперь пишущая машинка кажется мне грубой механической помехой. В текстовом редакторе есть что-то более интимное, он ближе к мысли как таковой. Эфемерность еще не распечатанного материала похожа на невысказанную мысль. Мне нравится возможность без конца переделывать фразы, мне нравится, как преданная машина запоминает все мои маленькие пометки.
Дневная норма

Я рассчитываю примерно на шестьсот слов в день и надеюсь по меньшей мере на тысячу, когда я в ударе.

Одиночество

Если неделю за неделей только и делаешь, что общаешься с призраками и перемещаешься между письменным столом и кроватью, то начинаешь тосковать по какой-нибудь работе, предполагающей встречи с людьми. Но став старше, я смирился с обществом призраков.

Замысел

Грэм Грин придумал хороший образ: опорные моменты творческого подъема он называет озерами. Когда пишешь роман — соединяешь эти озера каналами. В романе Enduring Love первыми были главы о человеке, который листает записную книжку в поисках знакомого, имеющего связи в преступном мире, а потом идет и покупает пистолет у стареющих хиппи. В тот момент я понятия не имел, зачем ему пистолет и кто он. Но я знал, что мне нужна эта сцена. Это было одно из озер Грэма Грина. Первый канал, который я прорыл, привел меня к эпизоду с попыткой убийства в ресторане. Когда я писал свой первый роман «Цементный сад», мне было интересно, как поведут себя дети, оказавшись без взрослых. Но я не мог найти верного подхода. В то время я жил на юге Лондона в Стоквелле — унылом районе многоэтажек и заросших травой пустырей. Однажды я сидел за письменным столом, и вдруг в воображении у меня появились четверо детей — каждый со своим характером. Мне не надо было их конструировать — они возникли готовыми. Я быстро кое-что записал, потом крепко уснул. А когда проснулся, уже знал, что вот он наконец — роман, который я хотел сочинить.
Вымысел и реальность

Первые десять лет сочинительства я писал формально простые небольшие вещи без возвратов во времени, клаустрофобически замкнутые, асоциальные, эротически причудливые, мрачные. К 1983-му, когда я взялся за новый роман «Дитя во времени», я начал мыслить в терминах конкретного времени. Меня стало интересовать, как крупные мировые события отражаются в частной жизни.

Роман «Невинный» стал таким опытом. Неловкий молодой англичанин, инженер-телефонист, взрослеет в Берлине времен «холодной войны», городе, поднимающемся из руин, осаждаемом призраками недавнего прошлого. Я с головой ушел в старые карты и фотографии, я сам стал инженером-телефонистом.

Но тем не менее в Берлин я не ездил. В последней главе действие переносится в 1987 год: главный герой Леонард, человек уже немолодой, снова посещает город, и я решил, так сказать, составить ему компанию. Я приехал в Берлин больным. Западная часть города с ее изобилием и самоуверенностью была совсем не похожа на ту разрушенную столицу, которую я так хорошо изучил. Я слонялся, чувствуя себя старым и сбитым с толку. Зашел в многоквартирный дом, где Леонард встречался с возлюбленной, и ощутил, как смешны эти муки любви к несуществующей девушке. Отправился на юго-запад Берлина, где раньше рыли шпионский туннель. Перелез через забор, оказался на пустыре. Восточногерманские пограничники смотрели на меня в бинокли с наблюдательной вышки. Я бродил среди насыпей и канав, находил обрывки старого телефонного кабеля, куски мешковины из Чикаго. И опять почувствовал ностальгию, тоску по времени, в котором не жил. В чужом городе я ощущал прошедшие годы и воображал себя одним из своих персонажей.

Проза и фотография

Когда смотришь на прошлое на старых фотографиях, оно приобретает кажущуюся наивность. Проза имеет перед фотографией преимущество: она не снисходит к персонажам, в ней нет, пользуясь словами Сьюзен Зонтаг, неотъемлемой посмертной иронии. Романы помогают нам преодолевать соблазн думать о прошлом, как о времени, лишенном всего того, чем наполнено настоящее. Читая «Гордость и предубеждение», мы не считаем героев наивными только потому, что они носят смешные головные уборы, передвигаются в каретах и не говорят без обиняков о сексе. Мы так не думаем, потому что получаем полный доступ к их чувствам и мыслям, к стоящим перед ними дилеммам. И если повествование нас увлекает, эти люди встают перед нами, как живые, как современники, не страдая от нашей иронии.

Воображение

Работая над «Невинным», я как-то встретился в ресторане с Майклом Даннилом, патологоанатомом из Мертон-колледжа. Я ему сказал, что задумал сцену, в которой неумелый и испуганный человек расчленяет труп. Когда я его спросил, сколько нужно времени, чтобы отпилить руку, он пригласил меня на одно из вскрытий, которые у него происходили рано утром по понедельникам. «Приходите, — говорит, — отпилим и посмотрим». Я ему: «Но как же родственники?» — «А, пустяки, мой ассистент пришьет ее обратно, и никто ничего не заметит». Мы договорились, но потом я всерьез засомневался. Я чувствовал, что роман движется хорошо, что я расписался, и мне не хотелось отвлекаться. С другой стороны, писательский долг требовал, чтобы я пошел. И тут мне повезло: мы ужинали с Ричардом Эром, и он сказал, что буду идиотом, если пойду: «Ты вообразишь себе все это гораздо лучше, чем сумеешь описать». Едва он это произнес, я понял, что он прав. Пойди я на вскрытие, мне пришлось бы стать журналистом. Мне легче точно описать то, что я воображаю, чем то, что я видел.

Темы

В 1986 году на литературном фестивале в Аделаиде я впервые прочел на публике сцену из романа «Дитя во времени», где девочку похищают в супермаркете. Я дописал черновик всего неделей раньше, и мне была интересна реакция слушателей. Едва я кончил, вскочил Роберт Стоун и произнес страстную речь. Он спрашивал: «Почему мы, писатели, пишем такое? Почему мы забираемся вглубь себя и достаем оттуда самое страшное?». У меня и сейчас нет четкого ответа на этот вопрос. Генри Джеймс говорил: «Что такое эпизод, как не иллюстрация характера?» Может быть, эти случаи нам нужны, чтобы измерить наш собственный нравственный потенциал.

Если ты не веришь в бога, тебе довольно трудно найти возможность для интеллектуальной веры в зло как организующий принцип в человеческих делах, как смутно ощущаемую сверхъестественную силу. Но это могучая идея. Это полезный способ говорить об одной из сторон человеческой натуры, и поэтому без него трудно жить. Мне кажется, труднее жить без Зла, чем без Бога.

С другой стороны, такие места, как похищение ребенка, сами по себе ставили передо мной интересные писательские задачи. В этих сценах надо было задавать ритм, делать так, чтобы фразы отбивали такт, возможный только в сценах действия. Я давал читателю действие плюс идеи. Со временем у меня развился вкус к соединению этих разнородных элементов.

Шлифовка

Именно над фразами, а не над сценами приходится работать в каждый данный момент. Если в черновике с ними что-то не так, исправить это потом будет трудно. Поэтому я пишу с самого начала медленно. Готовые абзацы проговариваю вслух, мне нужно слышать, как фразы звучат друг за другом. Черновые варианты главы читаю жене. Мне нравится представлять главу цельной и независимой единицей, чем-то вроде рассказа. Но иногда все эти правила ломаются, и остается сцена, над которой я бьюсь по десять-двенадцать часов подряд.

Детские книги

С десятилетним человеком можно говорить почти обо всем, если найти подходящий язык. И мне всегда нравилась ясная, точная, простая проза — именно такая, какую способны понять и оценить дети. Я старался не морализировать — мне не нравятся книги, объясняющие детям, как им себя вести. Я сочинял главы в расчете на двадцать пять минут чтения перед сном и читал их сыновьям.

В романе «Дитя во времени» один из героев говорит, что лучшие детские книги как бы невидимы. Ребенок не будет сидеть над книгой и смаковать изящество вашей образной системы. Он хочет, чтобы текст дал ему толчок и перенес прямо туда, к самой вещи. Он хочет знать, как было дело. Возможно, такая невидимость принадлежит к эпохе нашей утраченной невинности, и если так, то она тем более уместна в детской книжке. Это идеал, к которому стоит стремиться.

Будущее

Когда меня спрашивают, буду ли я еще писать для детей, или когда спрашивают, напишу ли я пьесу для театра, я всегда лгу и автоматически отвечаю да. Не хочу закрывать для себя возможность. Вместе с тем я знаю, что между книгами я просто сижу и дожидаюсь того, что возникнет. Этот процесс я и не могу, и не желаю держать под полным контролем сознания. Разумеется, мне хочется написать и пьесу, и еще одну детскую книжку, и ошеломляющий венок сонетов. Но что это означает на самом деле? Это означает, что мне хочется, чтобы это уже было написано. Это напоминает мне один мой повторяющийся сон. Я сижу у себя в кабинете за письменным столом и чувствую себя очень хорошо. Выдвигаю ящик и вижу там роман, оконченный прошлым летом, — роман, про который я по занятости совсем забыл. Вынимаю и сразу вижу, что это шедевр. И сразу все вспоминаю — как усердно над ним работал, как убрал в стол. Великолепный роман, и я счастлив, что нашел его. Мне только и надо, что отправить его в издательство и подольше не просыпаться.

Источник: http://esquire.ru/writers