September 7th, 2015

сан-себастьян

Советы. Орхан Памук. Как мы пишем

Проза и поэзия

Романист по природе своей чиновник — в противоположность поэту, фигуре в Турции издавна необыкновенно престижной. Поэт — популярная и почтенная фигура. Большинство оттоманских султанов и государственных деятелей были поэтами. Но не в том смысле, как мы понимаем поэта сейчас. На протяжении веков это был способ утвердить себя как интеллектуала. Большинство из них составляли рукописные сборники своих стихов — диваны. Такова была оттоманская придворная поэзия. Это было изысканное и культурное письмо со множеством правил и ритуалов. Очень традиционное и подражательное. Когда в Турцию пришли западные идеи, эта традиция соединилась с романтическим, современным представлением о поэте как о человеке, алкающем истины. И престиж поэта еще больше возрос. Романист же — это, в сущности, человек, преодолевающий большие дистанции за счет терпения, медленно, как муравей.

Структура

Для меня очень важно деление книги на главы. В большинстве случаев я знаю весь сюжет романа заранее. И уже сочиняя книгу, я делю ее на главы и обдумываю в подробностях, что должно произойти в каждой. Не обязательно начинать с первой главы, не обязательно писать по порядку. Если я застреваю, для меня это не очень серьезная проблема, — просто продолжаю с другого места, как подскажет фантазия. Могу написать первые пять глав, а потом, если мне разонравится, перескочу на пятнадцатую.

В романе «Меня зовут красный» много персонажей, и каждому я отвел определенное количество глав. Когда писал, мне порой хотелось подольше «быть» тем или иным персонажем. Поэтому когда я закончил одну из глав Шекюре (героиня романа. — Esquire) — может быть, седьмую, я перескочил на одиннадцатую, тоже ее главу. Мне нравилось быть Шекюре. Переключаться с одного характера или персонажа на другой иногда тяжко. Но последнюю главу я всегда пишу в самом конце. Это твердое правило. Мне нравится дразнить себя, спрашивать, чем все кончится.

Рабочее место

Я всегда считал, что место, где ты пишешь, должно быть отделено от места, где ты спишь. Домашние ритуалы и быт убивают воображение. Они убивают во мне демона. Домашняя рутина гасит жажду другого мира, где должно оперировать воображение. Поэтому уже много лет я держу для работы специальную квартиру или кабинет вне дома. Но однажды я провел полсеместра в США, где моя бывшая жена готовилась к докторской защите по философии в Колумбийском университете. Мы жили в квартире для женатых студентов, и другого места не было, поэтому мне приходилось там и спать, и писать. Все вокруг напоминало о семейной жизни. Это меня расстраивало. Утром я прощался с женой, как будто отправлялся на работу. Выходил на улицу, проходил несколько кварталов и возвращался домой, как в контору.

Десять лет назад я нашел квартиру с видом на Босфор и на Старый город. Возможно, это один из лучших видов в Стамбуле. Квартира полна книг, и письменный стол повернут к окну. Там я провожу в среднем десять часов ежедневно. Говорят, что я честолюбив, и, наверное, в этом есть доля правды. Но я обожаю свою работу. Сидя за столом, я радуюсь, как ребенок, играющий своими игрушками. Да, это работа, но еще и развлечение, игра. Я счастлив, когда я один в комнате и выдумываю. Сильнее, чем преданность искусству или ремеслу, — эта потребность быть одному в комнате. Я соблюдаю этот ритуал, веря, что то, чем я занят сейчас, однажды будет опубликовано, узаконит мои грезы. Мне нужны часы одиночества за столом, с хорошей бумагой и авторучкой, как другому нужны таблетки от болезни. Я предан этому ритуалу.

Форма

Я забочусь о том, чтобы всякий раз у романа была иная форма. Пытаюсь изменить все. Вот почему многие читатели говорят мне: «Очень понравился ваш роман, жаль, что вы не писали в таком же духе остальные» или «Я не был поклонником ваших книг, пока вы не написали вот эту». Чаще всего такое случалось после «Черной книги». По правде, мне крайне неприятно это слышать. Экспериментировать с формой и стилем, с языком, тоном и характерами, думать о новой книге по-новому — и трудная задача, и удовольствие. А некоторые сюжеты просто требуют формальных новшеств, свежих повествовательных стратегий. Бывает, что-нибудь увидишь, или посмотришь фильм, или прочтешь статью в газете — и подумаешь: «Я заставлю заговорить картофелину, или собаку, или дерево. Когда возникает такая идея, начинаешь думать о симметрии и последовательности изложения. И говоришь себе: чудесно, никто этого раньше не делал».

Замысел

Я обдумываю вещи годами. У меня появляются идеи, я рассказываю о них близким друзьям. Я веду много записных книжек для возможных будущих романов. Иногда я их не пишу, но если раскрыл записную книжку и стал в нее что-то заносить, то, скорее всего, дело дойдет до романа. Поэтому когда я заканчиваю книгу, мои мысли могут обратиться к одному из этих проектов, и, закончив, я через два месяца сажусь за новый роман.

В середине 1990-х годов, когда шла интенсивная война с курдскими партизанами, а я приобрел известность в Турции, старые левые авторы и новые либералы хотели, чтобы я им помогал, подписывал петиции, — просили делать политические шаги, никак не связанные с моими книгами. Вскоре истеблишмент перешел в контратаку, развернул кампанию по уничтожению моей репутации. Меня поносили. Я был очень сердит. А потом подумал: что, если написать политический роман и попробовать разобраться в своих духовных дилеммах? Я происходил из верхушки среднего класса и в то же время чувствовал ответственность за тех, кто лишен политического представительства. Мое дело — искусство романа. И странно, как оно превращает тебя в аутсайдера. Тогда я сказал себе: «Напишу политический роман». И сел за «Снег», как только закончил «Меня зовут красный».

Сбор материала

Действие романа «Снег» происходит в городе Карс. Он славится как один из самых холодных городов Турции. И один из самых бедных. В начале 1980-х некая крупная газета посвятила всю первую полосу бедности в Карсе. Кто-то подсчитал, что весь город можно купить за миллион долларов. Окрестности города населены преимущественно курдами, но в центре обитают и азербайджанцы, и турки и разные другие. Когда-то были еще русские и немцы. Есть там и религиозные трения — между шиитами и суннитами. Война турецкого правительства против курдов была такой яростной, что ехать туда туристом было невозможно. Я попросил знакомого редактора газеты снабдить меня журналистским удостоверением. Человек он был влиятельный, позвонил мэру и начальнику полиции и предупредил обо мне. Приехав, я сразу посетил мэра и пожал руку начальнику полиции, чтобы меня не забрали на улице. Тем не менее какие-то полицейские, не знавшие о моем приезде, забрали меня и увезли — вероятно, с намерением пытать. Я немедленно стал козырять именами: знаю мэра, знаю начальника... Я был подозрительным лицом. Хотя Турция — теоретически свободная страна, до 1999 года всякий иностранец был подозрителен. Теперь, надеюсь, здесь стало гораздо спокойнее.

Прототипы

В Карс я отправился с фотоаппаратом и видеокамерой. Я снимал все подряд, потом возвращался в Стамбул и показывал друзьям. Все думали, что я немного помешался. Но в итоге у большинства персонажей и мест в «Снеге» есть реальные прототипы. Например, местная газета тиражом в 252 экземпляра действительно существует. Или беседа с редактором газеты, который рассказывает Ка (главный герой романа. — Esquire), что тот делал накануне. Ка спрашивает, откуда это ему известно, и редактор объясняет, что он слушал полицейские рации, а полиция все время следила за Ка. Так оно и было. Полиция вела за мной слежку.

Местный телеведущий пригласил меня в студию и сказал: «Наш знаменитый автор пишет статью для центральной газеты». Это было очень важно: приближались муниципальные выборы, и жители Карса распахнули передо мной свои двери. Все хотели сказать о чем-то в общенациональную газету — довести до сведения правительства, как они бедны. Они не знали, что я намерен включить их в роман. Они думали, что я напишу о них в статье. Признаюсь, это было с моей стороны цинично и жестоко. Хотя статью об этом я и в самом деле собирался написать.

Прошло четыре года. Я ездил туда и обратно. Там была кофейня, где я иногда писал и делал заметки. Мой друг фотограф, которого я позвал с собой в Карс, подслушал в этой кофейне один разговор. Я что-то писал, а посетители говорили между собой: «Что за статью он пишет? Три года прошло, целый роман написать можно». Они меня раскусили.

Шлифовка

Я всегда читаю написанное человеку, с которым живу. И благодарен, если он говорит: «Покажи еще» или «Покажи, что ты написал сегодня». Это не только подстегивает, но еще похоже на то, как мать или отец сажает тебя на закорки и говорит: «Молодец». Иногда я слышу: «Извини, мне не верится». И это полезно. Мне нравится такой ритуал. Я всегда вспоминаю Томаса Манна — он образец для меня. Он собирал всю семью — жену и шестерых детей. И всему собранию читал. Хорошо! Папа рассказывает историю.

Источник: http://esquire.ru/writers