June 4th, 2015

сан-себастьян

Зэди Смит о писательском провале. Традиция или индивидуальность?

4. Традиция или талантливая индивидуальность

Остановимся на минутку и обратимся к Т.С. Элиоту, большому оригиналу из числа критиков/писателей. В 1919 году он написал эссе «Традиция и индивидуальный талант», в котором предлагает забыть о личности, пусть даже эта личность пишет книги.

«Нельзя оценить только его одного», — говорит он, — «необходимо, ради контраста и сравнения, рассматривать его в сопоставлении с предшественниками». Для Элиота успех автора приходит вместе с его способностью следовать за прошлым поколением. Поэт не имел значения, интересовала читателя одна поэзия.

Это эссе написано таким высоким стилем, с таким непререкаемым авторитетом, что ему сложно не верить, даже если мой жизненный опыт не соответствует написанному. «Впечатления и опыт, имеющие значение для поэта как человека, могут отсутствовать в его поэзии», — пишет Элиот, — «а те, которые становятся значимыми в поэзии, могут играть совершенно несущественную роль для него как личности».

Личность отвергнута. За пафосными обобщениями легко спрятать личный, болезненный опыт. Неудивительно, что Элиот жаждал разделить поэта и поэзию (себя и поэзию). Вспомните сложное течение и скандальные тенденции его жизни, и вы поймете, откуда берется отказ пускать наблюдателей в личные дела.

Элиот так беспокоился о своей неприкосновенности, что в эссе все время сводит личность к биографии, что является большой натяжкой. Личность шире, чем просто сборник дат и фактов, это наш способ проживать окружающий мир, наш способ быть. Нельзя вычеркнуть из разговора о творениях способы, которыми они создавались.

Элиот очень старался удержаться от смешения поэта и поэзии, но ни один поэт так не переплел собственную поэзию со своим характером, со своей верой о том, как выглядит мир. Даже его любовь к традициям — предпочтение Милтона Мольеру, Барта Бартельму — выдает, против его желания, очень личные пристрастия.

Нет сомнений, что обещание Элиота в эссе «остановиться у границы метафизики и мистицизма» является намеренным указанием тем, «кто интересуется поэзией и испытывает ответственность за нее». Он рисует четкие и разумные рамки того, что мы можем и не можем сказать о творчестве, не опозорившись перед литературным светилом.

Элиот искренне хотел превратить писательство и критику в науку. Он сравнивал писательство с процессом, когда «тонкая нить платины помещается в камеру с кислородом и двуокисью серы». Эта аналогия восхитила критиков. Она позволила им верить в образ писателя-катализатора, поступающего к традициям, совершающего творческий процесс и не оставляющего за собой следов, чтобы критику не приходилось о них волноваться.

Аналогия Элиота выдала критикам право на радикальное рассмотрение поэзии, о котором они давно мечтали. Писателям, к сожалению, слова Элиота послужили рыболовной сетью. Художественная литература — не технологичная отрасль, писатели используют в творчестве как собственные жизни, так и традиции. Очень важно, как советует Элиот, изучать уже написанное до вас, но столь же важно развивать себя и свою личность.

Человек не платина, он оставляет следы повсюду. Несмотря на то, что Элиот стыдился себя, он не перестал оставлять такие же заметные следы.

5. Предательство прозы

Вернемся к моему утверждению о том, что автор пишет себя, а значит, собственное развитие имеет некоторое влияние на мой писательский успех. Вот стихотворение Адама Загаевского, говорящего о Себе:

Он мал и незаметен, как августовский
крикет. Его одежды яркие, он карнавалит
с гномами. Он селится в граните,
между прочных полуправд. Он может
влезть под пластырь, поместится
в бандаж. Его не разыскать таможенным
собакам. Меж гимнов, меж союзов
он прячется. Я сам.


Для меня писательство всегда означало раскрытие этого текучего, многоликого себя, хотя полное раскрытие химеры — по Загаевскому — невозможно. Нельзя вычленить правду о нашем переживании мира. Даже трудно понять, что это значит, хотя мы всё носимся с этими мыслями, как Платон с идеей формы.

Когда мы пишем, нас мучает навязчивая идея раскрытия правды, и нас мучает невозможность этого. Автор спрашивает себя: с какой прочной полуправдой он сможет жить дальше? Какие союзы выдержат? Ответы делят писателей на экспериментаторов и так называемых реалистов, весельчаков и унывателей, поэтов и романистов.

Какая форма, спрашивает себя автор, наилучшим образом покажет мир так, как его вижу лично я? Это начало всех компромиссов, уговоров с самим собой, производящих полуправды. Вот почему, перечитывая собственный текст, автор чувствует то же, о чем говорится в любовной песне Пруфрока: «Ну, что это, в конце концов? Ведь это все не то».

Вот ведь. От написанного зачастую веет предательством себя. Провалом.

Перевод эссе Зэди Смит "О писательском провале" (‘Fail better’ essay for Guardian):