June 2nd, 2015

сан-себастьян

Зэди Смит о писательском провале. Сказ о Клайве

1. Сказ о Клайве

Вообразите-ка юношу по имени Клайв. Цель его понятна: написать идеальный роман.

Клайв хорошо подготовлен. Интеллигентен и начитан. Он изучил современную литературу. Знает, в чем его соратники допустили ошибки. Он читал сочинения критиков и теорию литературы — планы, по которым пока не было ничего построено. Клайв готов создать свой собственный домик из слов.

Может быть, Клайв даже изучал романы, раскладывал их на кусочки и снова собирал. Если писательство — ремесло, то у него есть все необходимые инструменты.

Клайв готов. Он расчищает свободную комнату под писательский кабинет, заказывает эргономичное кресло и садится перед чистой страницей майкрософт-ворда. В воздухе носится замысел идеального романа. Все, что нужно, — перенести это на лист. Клайв взволнован. Он приступает к работе.

Проходит три года. Несмотря на все усилия Клайва, роман получился совсем не таким идеальным, как выглядел в замысле, носясь над компьютером. Вышел пустой каркас, тень его тени. Где-то в процессе работы мечта утратила идеальность.

В готовом материале трудно узнать замысел. Что-то вмешалось в работу, и назвать виновника нелегко. Например, для рассказа о Марии Гомес, средоточии коррупции в государственной экономике, важной фигуре для бюрократическо-политической линии романа, понадобились более точные слова, чем «глубокие познания в экономике».

Мария Гомес, с одной стороны, выполняет свою роль и порочит американскую мечту, но как живой человек она не особенно убедительна. Она фанерна. Клайву не удалось забраться под ее шелковую блузку, под юбку-карандаш, куда там — под кожу! Описывая ее брак, Клайв умничал и тонко шутил вместо того, чтобы написать то, что понятно читателю. Говорить о семейном положении Марии оказалось тяжело. Ведь если Клайв напишет о браке то, что ему хочется, Карина, его жена, заподозрит неладное!

Клайву пришлось пойти на тысячу подобных компромиссов. В романе появились недостатки, виной которым не язык и не стиль… а что? Сам автор? Клайв немного поиграл с этой мыслью. Но тут к нему пришла другая, еще тяжелее. Возможно ли, что будь он читателем, он счел бы этот роман провальным?

Клайв больше не думает о ерунде. Он нашел агента, этот агент выбрал издательство, роман увидел мир. Его тепло приняли читатели. Роман выглядел книгой, пах книгой и, возможно, время от времени являлся книгой.

Через некоторое время Клайв забыл об этом странном ощущении неправды, даже предательства себя. Клайв превратился не просто в преданного поклонника романа, но в величайшего его защитника. Критик указывает на излишне цветистый оборот здесь, небольшое преувеличение там: Клайв отвечает, что так и было задумано.

Слова критиков кажутся Клайву ерундой по сравнению с тем ощущением, что приходило к нему раньше. Никто его в подобном не обвиняет. Критики говорят об обивке и окраске романа, о неудачных метафорах, о скучной развязке, словом, на всем, что легко можно исправить в следующем издании. А что про Марию Гомес, все согласны: она описана именно так, как нужно было ее описать. Клайв доволен собой и даже реабилитирован в своих глазах. Он садится за продолжение романа.

На этом заканчивается мой сказ о Клайве. О том, как писательский успех рождается где-то между поверхностным отношением критика и отсутствием честности самого писателя.

2. Ремесло бросает вызов мастеру

Трудно вывести писателя на честный разговор о творческом процессе. Особенно когда он совмещает должности писателя и продавца своих книг. Легче говорить о мире и литературе, чем о себе самом.

Перевод эссе Зэди Смит "О писательском провале" (‘Fail better’ essay for Guardian):